Заполярный карантин

Это было на Чукотке в начале 1980-х годов. В ясный мартовский день мы прилетели в посёлок Провидение, дабы заснять кинокадры о суровых, но правильных буднях авиаторов, геологов, врачей, оленеводов, учёбе ребят и преподавателей местного профтехучилища, в общем - обо всём, что будет интересно. Как ни покажется странным, но свобода выбора была очень широка.

Надежный двухмоторный Ил-14 приземлился ровно в 13 часов уже при свете прожекторов, через пару часов мы – группа Анадырской студии телевидения в лице кинооператора Александра Шарова, осветителя Юрия Курмышева и редактора, автора сих строк - расположились в одноэтажном бараке-гостинице авиаторов, а к вечеру грянула пурга.

Никакая пурга, тем более в отапливаемом помещении, где было электричество и дырка туалета в конце коридора, нас не пугала. Перекусив захваченными из дома припасами, мы обсудили план завтрашних съёмок, поиграли пару часов в любимую карточную игру и завалились спать под уютное завывание ветра и скрип оконных стёкол.

Побудка, как показалось сначала, была обычной, только в комнатке, где нас поселили, было душно. Бородатый Шаров, бормоча что-то о неудобстве полярной жизни, рывком распахнул форточку и мгновенно был обсыпан потоком снега.

- Нас занесло! – вскричал оператор. - Пойдём искать выход.

Но выхода не было вообще. Тоннами снега были плотно завалены входные двери, все окна гостиницы, состоящей всего из четырех комнаток с пустыми, заправленными чистым бельем кроватями. Гостиница оказалось пуста. Вчерашняя дежурная ушла ночевать домой еще до пурги. В пугающей тишине оказался мёртв и телефон (обрыв провода), и, самое главное, заметно остыли батареи отопления. В часы безумства пурги был порван общепоселковый водовод, и местные котельные перестали работать. Об этом мы еще не знали, а мобильных телефонов тогда не было и в помине.

- Вот вам и карантин, - растерянно буркнул Шаров, а юркий Курмышев, взмахнув найденной в сенцах лопатой, весело обнадежил:

- Откопаемся в миг!

В миг не получилось. Мы так и не смогли хотя бы на несколько сантиметров отодвинуть входные двери, и Юра начал ковырять снег через форточку. Снег, естественно, сыпался в комнату и уже не таял. Копали мы по очереди, но желанного просвета в этот день так и не образовалось. В "гостинице" стало совсем холодно и в то же время душно.

- Давайте включим приборы, - осенился Шаров. – Согреемся!

Три мощных "юпитера" с направленными на побеленные стены комнаты ослепительными лучами быстро согрели наше пристанище. К тому же утих ветер (барак перестал сотрясаться), к следующему утру мы все-таки прокопали через форточку узкий выход, и в комнату ворвался свежий воздух.

Надышавшись и наоравшись в этот лаз, мы не получили никакого сигнала снаружи. Как потом выяснилось, наша милая дежурная тоже оказалась замурованной в своём домике мощными сугробами и никому ничего сообщить не смогла.

Было решено попробовать все-таки выбраться через форточку, и юркий Юра смог это сделать к концу светового дня. За почти суточные махания лопатой у всех троих ломило плечи и руки, а Юра сумел-таки снаружи откопать входную дверь. Ворвавшись в "гостиницу" с криком "ура", он буквально вытащил нас на улицу, чтобы мы смогли полюбоваться ослепительным лучом света, бьющим из оконца нашей комнатки. Это было действительно фантастически красиво. Луч бил прямо в небо, где в наступившей тиши уже свершало свой таинственный танец северное сияние.

Мы простудились все трое. Температура, кашель, насморк, хрипы и чихания обрушились со всей торжествующей наглостью. К тому же кончились припасы, а по закону подлости все трое не захватили с собой именно в эту командировку ни одной аптечки. Лишь на третий день командировки я добрался до провиденского райисполкома, где был встречен незабвенной памяти его председателем Базиком Добриевым.

Через несколько часов в наш барак-гостиницу были доставлены медикаменты. Выступая по местному радио, Добриев обмолвился (я убежден, не случайно) о бедственно-болезненном состоянии нашей бригады, и к вечеру в гостиницу провиденцы натащили мёд, лимоны, пельмени, мясо, грибы, рыбу, ягоды, и, конечно, спирт.

Под свой контроль нас взял профсоюзный босс Провиденского морского порта Виталий Погаевский. Приходили врачи и санитары, которые, конечно, велели нам сидеть дома, благо там было тепло, в отличие от всех помещений посёлка Провидение.

Понимая, что надо и осторожность соблюдать, и работу все-таки делать, мы каждое утро глотали лекарства, пили горячий чай, заматывались шарфами, прикрывали рты медицинскими масками, сделанными из марли (местные медики одарили), и шли на съемки. Боже, как свято и бескорыстно помогали нам северяне.

Мы, конечно, старались не распространять свои микробы в сторону наших друзей, ведь то, что опасность инфекции была налицо, подтверждали и закрытая аптека, и пустующая больница. Мы вместе со взрослыми гостями отгоняли детей, в общем все, хозяева и гости, были разумно осторожны. Кстати, об осторожности и профилактике постоянно напоминали и по местному радио.

Дисциплинированность советских людей была на том высоком уровне, что не было паники ни в делах, ни в душах. Все верили, что всё кончится хорошо и что их никто не бросит. А ведь отсутствие воды и тепла в заполярном обледенелом посёлке длилось почти неделю.

Провиденцы, словно соревнуясь, чередой несли нам в термосах чай и кофе, горячие щи, еду и… это самое, сами понимаете! Морозы ведь после пурги пришли приличные.

В местах, где мы снимали, сразу же разжигались костры, а уже к ночи врачи каждые сутки появлялись в нашей гостинице, осматривали нас, мерили давление и температуру, заставляли принимать лекарства и непременно советовали соблюдать постельный режим. Мы, согретые и уставшие, валились в свои койки и… нередко пели вместе с гостями песни о дружбе, любви и путешествиях под гитару, которую обязательно приносил кто-нибудь из местных бардов.

В те годы в СССР не было в обиходе слова "волонтёр". Никому из нас не приходило в голову как-то особенно называть наших помощников, молодых и пожилых. Но они, как мы сейчас уже понимаем, были теми самыми волонтёрами, что бескорыстно идут на помощь по зову души, по велению сердца. Шли тогда, идут на помощь и сейчас, поддерживая у россиян светлое чувство веры в народное тепло и братство.

Окончательно выздоровели мы к концу командировки. Уже садясь в самолет, мы выкинули надоевшие марлевые повязки, дружно обнялись и с доброй грустью посмотрели в иллюминаторы на заснеженный и уже задымивший трубами котельных Провидение. Мы везли с собой прекрасный документальный фильм, но - это главное - навсегда, на всю жизнь, увезли с собой память о бескорыстных, чудесных провиденцах, первых российских волонтёрах, чье тепло, любовь и помощь помогли нам и выздороветь, и выполнить дело.

То самое давнее, заполярное дело, о котором я вспомнил, узнав о волонтёрском движении моих современников – молодых россиян, вставших на путь борьбы с пандемией коронавируса. И чувство уверенности, что всё кончится хорошо и в России, и там, где мы помогаем во всем мире, только окрепло в душе.